Неточные совпадения
Они молча шли по дорожке. Ни от линейки учителя, ни от бровей
директора никогда в жизни не стучало так сердце Обломова, как теперь. Он хотел что-то сказать, пересиливал себя, но
слова с языка не шли; только сердце билось неимоверно, как перед бедой.
Когда пьеса кончилась, настоящий Самойлов взошел в ложу
директора и просил позволения сказать несколько
слов своему двойнику.
Требовалось завести новые панталоны, заплатить сапожнику старый долг за приставку новых головок к старым голенищам, да следовало заказать швее три рубахи, да штуки две того белья, которое неприлично называть в печатном слоге, —
словом, все деньги совершенно должны были разойтися; и если бы даже
директор был так милостив, что вместо сорока рублей наградных определил бы сорок пять или пятьдесят, то всё-таки останется какой-нибудь самый вздор, который в шинельном капитале будет капля в море.
Какой-то меценат и тайный советник проезжал по городу NN, отправляясь из деревни в Москву [Эти строки ‹т. е. от
слов «
Директор гимназии» и кончая
словами «меценат обратил»› были выпущены ценсурой.
— Сейчас расскажу… Прежде едино
слово об вас… Вы уже вице-директор?
И одни утешали, доказывая, что Павла скоро выпустят, другие тревожили ее печальное сердце
словами соболезнования, третьи озлобленно ругали
директора, жандармов, находя в груди ее ответное эхо. Были люди, которые смотрели на нее злорадно, а табельщик Исай Горбов сказал сквозь зубы...
Одним
словом, Евгений Филиппыч принадлежал к одной из тех солидных чиновничьих семей, которые считают в прошлом несколько поколений начальников отделения и одного вице-директора (Филипп Андреич).
Говоря последние
слова,
директор уже вставал.
Старик ушел. Что-то вроде насмешливой гримасы промелькнуло на лице чиновника в мундире.
Директор между тем вежливо, но серьезно пригласил движением руки даму отойти с ним подальше к окну. Та подошла и начала говорить тихо: видно было, что
слова у ней прерывались в горле и дыхание захватывало: «Mon mari… mes enfants…» [Мой муж… дети… (франц.).] — слышалось Калиновичу.
Директор, слушая ее, пожимал только плечами.
Одним
словом,
директор наш понимал, что запрещенный плод — опасная приманка и что свобода, руководимая опытной дружбой, останавливает юношу от многих ошибок.
Одним
словом, ура Лицею старого чекана! Это был вечером тост при громком туше. Вся древность наша искренно разделила со мной благодарное чувство мое; оно сливалось необыкновенно приятно со звуками вашего фортепиано. Осушили бокалы за вас, добрые друзья, и за нашего старого
директора. Желали вам всего отрадного; эти желания были так задушевны, что они должны непременно совершиться.
Одним
словом, вы, почтенный мой
директор, на месте все узнаете, учините надлежащие справки — и пустите в ход сибиряка.
Директор на это ответил: «Воля вашего величества, но вы мне простите, если я позволю себе сказать
слово за бывшего моего воспитанника; в нем развивается необыкновенный талант, который требует пощады.
Так протянулось еще два месяца. Вдруг психиатра назначают
директором образцового дома умалишенных в одной из соседних губерний. Приехал Иван Прокофьев и стал умолять доктора перевести и его Васю туда же. С отцом Теркин мрачно молчал, но ему удалось написать и передать ему записочку в три
слова: «Папенька, все обойдется».
Грекова. Я хочу посмотреть, какое у него теперь лицо… Что у него теперь на лице написано? Пошлите за ним! Умоляю вас! Я хочу ему два
слова сказать… Вы не знаете, что я наделала! Что я наделала! Не слушайте, Сергей Павлович! (Шепотом.) Я ездила к
директору… Михаила Васильича переведут по моей просьбе в другое место… Что я наделала! (Плачет.) Пошлите за ним!.. Кто знал, что он напишет это письмо?! Ах, если б я могла знать! Боже мой… Я страдаю!
— Камашев сейчас присоединился к
директору и поддержал его
слова многими весьма рассудительными и в то же время язвительными речами.
Он был строг — и первый запретил телесные наказания в училище; он был строг — и когда
директор заведения предложил ему исключить одного ученика за значительную шалость из заведения и сослать его юнкером на Аландские острова, он помиловал виновного и по этому случаю сказал
директору незабвенные
слова, которые посчастливился я слышать из другой комнаты: «Поверь, Александр Дмитриевич, каждого из этих ребят легко погубить, но сделать их счастливыми не в нашей власти.
Шервинский. Вовсе нет. Леночка, я страшно изменился. Сам себя не узнаю, честное
слово! Катастрофа на меня подействовала или смерть Алеши… Я теперь иной. А материально ты не беспокойся, Ленуша, я ведь — ого-го… Сегодня на дебюте спел, а
директор мне говорит: «Вы, говорит, Леонид Юрьевич, изумительные надежды подаете. Вам бы, говорит, надо ехать в Москву, в Большой театр…» Подошел ко мне, обнял меня и…
— Зачем же он это сделал? Ему-то что? — Ну, вот, поди же!.. Одно
слово псих! — решил Сельский, выговаривая это определение с невыразимым презрением. — Еще куда бы ни шло, если б он самому дяде Васе сказал, — дядя Вася не обратил бы внимания, а то он в дежурной прямо на
директора наткнулся, да и бухнул при нем. А
директор взял да и оставил Караулова до рождества без отпуска. Может быть, даже погоны снимут…
Дядя Вася, набросив с живописными подробностями процедуру надувания шара, перешел уже к тем трогательным
словам прощанья, которые он сказал отлетавшему Гамбетте. Но как раз на этом интересном месте его прервал дежурный воспитанник, подбежавший с докладом, что
директор осматривает спальню младшего возраста. Дядя Вася поспешно выбрался из облепившей его толпы, обещав досказать воздушное путешествие Гамбетты как-нибудь в другой раз.
Мир праху твоему, скромный труженик! Маня, Варя и все женщины, бывшие на похоронах, искренно плакали, быть может оттого, что знали, что этого неинтересного, забитого человека не любила никогда ни одна женщина. Я хотел сказать на могиле товарища теплое
слово, но меня предупредили, что это может не понравиться
директору, так как он не любил покойного. После свадьбы это, кажется, первый день, когда у меня не легко на душе…»
— Господа, — говорит он, — я должен вам передать желание
директора, а именно: вам необходимо являться каждый день в наш образцовый театр и изображать толпу, то есть, иными
словами, играть бессловесные роли статистов.
— Владимир Николаевич, я вам хотела сказать… Я третьего дня написала
директору банка и напомнила ему его
слово, что он примет вас на службу… Он ко мне хорошо относится, я была при его дочери, когда она была больна дифтеритом… Он сделает…
Из этих
слов видно уже просвещенное стремление княгини Дашковой способствовать успехам родного
слова; видно, что новый
директор Академии наук с жаром и уменьем взялся за исполнение своих важных обязанностей.
«Собеседник любителей российского
слова, содержащий разные сочинения в стихах и прозе некоторых российских писателей» начался в 1783 году «по желанию Академии наук
директора, ее сиятельства Е. Р.
— Послушайте, Пикколо. В Будапеште я только что купил большой цирк-шапито, вместе с конюшней, костюмами и со всем реквизитом, а в Вене я взял в долгую аренду каменный цирк. Так вот, предлагаю вам: переправьте цирк из Венгрии в Вену, пригласите, кого знаете из лучших артистов, — я за деньгами не постою, — выдумайте новые номера и сделайте этот цирк первым, если не в мире, то по крайней мере в Европе.
Словом, я вам предлагаю место
директора…
Васильева или «Котошка», как ее называли подруги, даже в лице изменилась от
слов господин Орлика. Она знала, что
директор проспит очень долго и что ей придется часа три или четыре пробыть на часах у его дверей. Это было нелегкое наказание — стоять на часах, когда другие девочки бегали и играли в зале.
Сердечко Таси екнуло. Она не осмелилась, однако, ослушаться строгого
директора и покорно последовала за ним. Пройдя несколько комнат Василий Андреевич (так звали господин Орлика) толкнул какую-то дверцу, и Тася очутилась в маленькой, полутемной каморке с одним крошечным окошечком без стекла, выходящим в коридор. В ту же минуту господин Орлик вышел, не говоря ни
слова: задвижка щелкнула, и Тася осталась одна-одинешенька в своей темной каморке.
— Какое это такое
слово нахал? — крикнул мужчина с павлиньими перьями, рассердившись, и стукнул кулаком по столу, так что на подносе запрыгали стаканы. — Кому ты говоришь? Ты думаешь, как я в маске, так ты можешь мне разные
слова говорить? Перец ты этакий! Выходи, коли говорю!
Директор банка, проваливай подобру-поздорову! Все уходите, чтоб ни одной шельмы тут не оставалось! Айда, к свиньям собачьим!
Весь ученый комитет поднялся на ноги.
Директор и инспектор несколько времени стояли друг против друга и ни
слова не могли выговорить, до того их сердца преисполнились гнева и удивления. Учителя, которые были поумней, незаметно усмехались. Прошло по крайней мере четверть часа тяжелого и мрачного ожидания. Наконец, двое запыхавшихся сторожей возвратились и донесли, что Ферапонтов сначала перескочил через один забор, потом через другой, через третий и скрылся в переулке.
— И только святая обязанность, — продолжал
директор, — которую мы, присягая крестом и евангелием, приняли на себя (при этих
словах он указал на образ)… обязанность! — повторил он с ударением. — Исправлять вашу нравственность, а не губить вас, заставляет нас предполагать, что большая часть из вас были вовлечены в это преступление неумышленно, а потому хотим только наказать зачинщиков. Извольте выдавать их.
Словом, постоянно почти слышались нежные дисканты, но вдруг
директор, несколько замявшись в языке, произнес...
Они сию минуту отправились к
директору А. А. Майкову, пересказали ему
слова Шушерина; он, разумеется, охотно согласился, дело было улажено, и за постановку «Попугая» принялись усердно.
Оба
директора (хохочут и почти в одно
слово восклицают). На старой кокетке!.. Кто ж может говорить это?
Иван Фомич не был самолюбив в дурном смысле этого
слова, да и укола в этом его самолюбию не было, но было другое, чего он имел причины не желать и опасаться. Было заметно, что светлейшему как будто неловко или, по крайней мере, неприятно что-то сообщить своему
директору, которого умом и соображениями он сам гордился, а честность его уважал.
А теперь еще два
слова о Блонделе. Известно, что в числе его многих цирковых талантов был и талант укротителя, в котором он, как и повсюду, оставил рекорды, до сих пор еще недосягаемые. Так однажды он держал пари со знаменитым менеджером [
Директор (от англ. manager).] Барнумом в том, что он один войдет в любую клетку со зверями какой угодно породы, возраста и степени дрессинга и проведет в ней ровно десять минут.
Возле сердитого
директора лежали бумажные клочки. Эти клочки полчаса тому назад составляли собой «несколько
слов в защиту печати»…
—
Директором комиссии военных уставов мой хороший приятель — господин Магницкий, — сказал он, договаривая каждый слог и каждое
слово, — и ежели вы того пожелаете, я могу свести вас с ним. (Он помолчал на точке.) Я надеюсь, что вы найдете в нем сочувствие и желание содействовать всему разумному.